Предатели [СИ] - Айя Субботина

теперь опираясь на трость, вернулся к делам и с удвоенной силой запустил свои щупальца абсолютно везде. Порой я чувствую его поганые прикосновения даже во сне, хоть у нас теперь раздельные комнаты в разных частях дома, и Марат не рвется требовать у меня исполнения супружеского долга. Я не знаю, смогла бы. Я не уверена даже, что осталась бы жива после этого.

Потому что, несмотря ни на что, я не могу избавиться от воспоминаний той ночи с Рэйном.

Они всегда со мной, даже когда страшно, плохо и противно от очередной порции унижений — я вспоминаю, как мой Дьявол целовал меня, как его руки оставляли следы на моей коже и… оживаю.

Теперь за мной следит не только водитель, но и пара «телохранителей».

У меня отобрали телефон, и чтобы позвонить, мне нужно попросить его у «телохранителя».

Няни у Капитошки больше нет. Да я бы и не согласилась выпустить дочь из поля зрения хотя бы на пару минут. Она всегда и везде со мной: вожу ее на кружки и к логопеду, потом еду с ней в студию, где занимаюсь подготовкой новой ювелирной коллекции. Я бы сказала, что весьма странно, что после всего случившегося, Марат разрешил мне заниматься этим делом, если бы не знала, что он готов на «компромиссы» со своими драконовскими методами, если речь идет о выгоде. А мой ювелирный дом, как оказалось, начал приносить немалые деньги. И замены мне просто не нашлось, хоть Алекс сделала все, чтобы влезть своими грязными ногами даже туда.

Со стороны все это выглядит, словно между мной и Маратом была простая семейная размолвка из тех, которые случаются в каждой, даже идеальной семье двух любящих людей. Мы разбежались, потом сошлись и нашли компромисс.

В СМИ вовсю постят наши совместные фото, сделанные на позавчерашнем мероприятии по случаю открытия нового медицинского крыла в центре, где Марата поставили на ноги. Если посмотреть — подкопаться не к чему: идеальная пара, хоть икону рисуй.

Вся правда нашей красивой жизни — мы не те, кем кажемся.

Рэйн как-то просто исчезает из моей жизни.

Как и в прошлый раз: просто… уходит, как снег, который очень долго лежит в темных уголках, даже когда на улице уже вовсю хозяйничает весна. Кажется, что будет лежать там всегда, а потом ловишь себя на том, что уже ничего нет.

Сегодня я задерживаюсь в студии до глубокого вечера: через неделю представление новой коллекции и я лично слежу за всеми приготовлениями, потому что с самого начала, «АлексА» была моим детищем и каждое украшение я оформляла именно так, как чувствовала. Возможно, поэтому все и получилось.

Когда дверь в студию открывается, и телохранитель пропускает вперед высокого молодого мужчину, я не сразу понимаю, кто это. Устала и натрудила глаза, а зрение, после пары сотрясений, которые устроил Марат, в последнее время подводит меня все чаще.

Ян?

Я спускаю очки на кончик носа и пытаюсь угадать, зачем вдруг моему пасынку, с которым мы за все эти годы обменялись в лучшем случае десятком слов, понадобилось меня видеть. До такой степени, что он приехал лично.

Телохранитель занимает место у двери. Теперь у него четкий приказ Островского: никогда и ни с кем, ни при каких обстоятельствах не оставлять меня без присмотра. Наверняка насчет моих «свиданий» с его сыновыми у этих мордоворотов особенные указания.

Ян совсем не похож на Марата.

То есть, про него нельзя сказать, что между ними есть хотя бы отдаленное родство. Он темноволосый, темноглазый, с тонкими чертами лица и немного крючковатым носом. В целом, если посмотреть и немного отпустить фантазию, то если бы стервятники вдруг приняли человеческую форму, то они выглядели бы именно так.

Старший сын Островского не сделал мне ничего плохого, мне не за что его ненавидеть или любить, но каждый раз, когда мы сталкивались на одной территории, интуиция подсказывала, что лучше держаться от него подальше. А интуиция — до встречи с Рэйном — никогда меня не подводила.

Ян одет как всегда с лоском: костюм по фигуре, блестящие как зеркало туфли, модный галстук и запонки. Прическа, как на мой вкус, слишком безнадежно испорчена укладкой «волосок к волоску». Может, поэтому Ян и ходит так вразвалку — боится, что ветерок растреплет волосы?

Я мысленно печально ухмыляюсь и на всякий случай жестом предлагаю занять кресло с противоположной стороны моего рабочего стола. Так между нами по крайней мере будет физическая преграда. И даже шакалам Островского не к чему будет придраться.

— Хорошо выглядишь, Анфиса. — Ян приветствует меня чем-то вроде намека на кивок. Он вообще всегда скупо здоровается и жадничает эмоции, как будто у него их ограниченный лимит.

Жду пока усядется на стул, расстегнет пиджак и вытянет руки на столешницу, краем глаза рассматривая мои эскизы и исполосованные заметками листы.

Сгребаю все в охапку и демонстративно переворачиваю «лицом» вниз.

— Да ладно, Анфиса, я все равно ничего не смыслю в этих твоих попытках завоевать бомонд подделками под «высокое искусство».

Последние слова Ян произносит нарочито выразительно, подчеркивая, что у них с отцом все-таки много общего. В частности — отношение ко всему, что я делаю. Вот только Островский почему-то не захотел отдавать мне вроде как убыточный бизнес. Потому что моя маленькая отдушина превратилась в выгодное предприятие.

— Не подумай, что я имею что-то против, но… — «Какого черта тебя принесло?» — чем могу помочь?

— Ты мне? — Ян с насмешкой поглаживает галстук.

— Я — тебе. Потому что это ты приехал в мою студию, а не я — к тебе в офис.

Хочется выразиться грубее, но он вроде как не хамит, да и опускаться до уровня базарной хабалки — последнее, на что стоит идти ради этого хлыща.

— Люблю деловых женщин — у вас хватка голодных хищниц.

Я чувствую неприятную дрожь вдоль позвоночника, когда краем глаза ловлю приколоченный к нам взгляд Островского шакала.

Ян не может не знать своего полоумного папашу. И вот эти его глазки и ноты в голосе, словно он лениво цепляет эскортницу, Островскому точно не понравятся. Последнее, что мне сейчас нужно — злить Марата и давать ему повод в который по счету раз почесать об меня кулаки.

Или — об этом мне даже думать страшно — отобрать Алексу.

Поэтому я на всю катушку врубаю «холодную стерву» и достаточно громко, чтобы слышал телохранитель, говорю:

— Если у тебя все, то убирайся, пожалуйста. Ты мешаешь мне работать.

Ян делает «страшно возмущенное лицо», машет руками, но,